Проникнутые антиобщественным духом. Довод в пользу антропологических задач анархизма
Прамень опубликовали несколько коротких текстов, объединённых заголовком «Критика анархо-христианства»1: первый — о роли религии (в популярном, светском представлении) в карнавале идеологий, второй — с апологией общества как объекта революционных устремлений, третий — о субстанциях в основе процесса познания. Вслед этим выйдут, кажется, и другие тексты, но я рискну достать из-под спуда авторской мысли второстепенный мотив, не дожидаясь полного развития заявленной темы: уже сейчас заметно, что христианство автор·ке безынтересно, даже в качестве пугала, а вся затея — это попытка нащупать насущные пути самореализации на «рынке идей».
Что такое «анархо-христианство», серия не проясняет. О сколько-нибудь мощных или немощных организациях под подобной вывеской я не слышал, христианские убеждения до сих пор публично разделяет совсем немного не связанных программами и платформами либертариев, потому мне кажется уместным сравнить поиск злополучных «анархо-христиан» с поиском (((тиккунистов))) — шайки интеллектуалов-интриганов, всесильного невидимого авангарда, который ведёт анархисто·к по ложному следу.2 Чтобы возвести «анархо-христианство» в статус подобного фантома, нужно наплодить на порядок больше спекуляций: у современных постсоветских христианских либертариев нет ни отдельной интеллектуальной традиции (кроме, может быть, школы исторических исследований), ни успешных региональных движений на фоне. А потому посмею предположить, что автор·ка выбрал·а объектом критики видимое и привычное. Что считать привычным в их случае, могу только догадываться: беларусские анархист·ки остаются для меня мало познанными, а потому — не более чем «постсоветскими», корни их особой культуры могут как выходить на свет, так и оставаться в тени довлеющих культур. Единственный общий для нас двоих контекст, который не просит обоюдных уточнений, — это популярный сюжет воинствующего советского атеизма: «религия побеждает», который звучит громче там, где очевиднее идёт вразрез с действительным положением вещей.
В чём я всё же сравнительно уверен: на территории современной «Беларуси» всегда были гораздо шире представлены инославные, а значит, социалистическое (если не сказать, посюсторонне утопическое) измерение современной религии там доступнее, нежели в моей среде, и христианские левые с большей вероятностью будут сторонниками теологии освобождения, нежели мистики человекообщения, — и окажут более ощутимую конкуренцию «социально-ориентированным» светски настроенным левым. Вместе с тем, в условиях ярмарки конфессий, свойственной лимитрофным культурам, всегда проще принимать религию за центр притяжения всего видимо консервативного: каждый прогрессивный схизматик указывает на своего антипода, вторую половину в упрощённой модерной паре — на фундаменталиста. Так, «анархо-христианство», даже если это не закулисный сговор, а лишь пагубная этическая позиция, рискует оказаться и опасной полумерой само по себе (потому что предаёт идеалы хорошего анархизма), и предвестием какого-то опасного грядущего общественного порядка (коль скоро всякое христианство служит признаком заколдовывания с горем пополам расколдованного міра).
Общественный порядок у Промня оказывается уже не одним из множества образов действия, которому мы все, к несчастью, обучены, а «общество» — не категорией для описания. Автор·ка полагает общественный порядок составной частью механизма исторического существования, необходимой деталью, которая подлежит замене или усовершенствованию, но избавиться от неё не выйдет, если только себе (то есть, обществу) в ущерб. Общество при этом — единственный герой, которому выпадают все несчастья, на нём замыкаются и разрешаются любые концепции, начиная с религии:
Религия отвечает на вопрос об общественном устройстве опираясь на ниспосланные Богом моральные ценности и религиозные догмы.
Религия ни в каких своих изводах, конечно, не отвечает на вопрос об общественном устройстве, потому что не воплощает всю сумму политики3. Авраамические религии заняты вопросом о человеческом предназначении и иногда говорят о нём с социальных позиций, потому что религия осуществляется в том числе и в обществе и параллельно ему, но никак не ради него. Церковь Христова, не обременённая заветом воспроизводить общество, занята поиском путей спасения, уподобления, существования в свете Бога и в знании о Боге — путей персональных и антропологических («вселенских»), но не общественных.
Аддендум: Социальное воплощение Церкви
Пагубная привычка втискивать вселенскую миссию в общественное бытие, путать человека с гражданином развилась у нас в современности. И те, кто называют себя «христианами», страдают ей ничуть не реже всех остальных — просто по образу действия и мысли, который заведён в современной церкви, сакрализующей наличный социально-политический порядок
4. Единая общественная жизнь — понятный, прозрачный и контролируемый образ действия, и все заинтересованные поддерживать порядок (а также реформировать его или менять на другой) стремятся установить универсальное понимание норм и концепций среди всех организаторов общественной жизни: чем яснее их диалог, тем теснее они сотрудничают, тем тотальнее порядок.
Общество — объект рационального планирования, который направляют по оси Истории к воображённому идеальному состоянию, — просто не может не требовать надзора и охраны своих границ, формы и структуры, пусть даже объективацией заняты поборники социальной революции: если воображённое ими общество рассыплется, кто тогда попадёт в будущее? Государственные акторы с этой целью прибегают к методам полицейского принуждения, всем прочим доступен «призыв к благоразумию» и социологизация жизни. Так или иначе, ради порядка важно избавиться от видимых альтернатив и отклонений. Американский анархист, исследователь оперативных тактик Том Номад описывает эту уловку так:
Порядок никогда не вводят как самоцель. В основе порядка лежит допущение, будто существует некий мір, где действие, которому этот порядок воспрепятствовал, было бы [изначально] невыполнимо. Так, на порядке строится целый мір.5
Оригинальный текст (англ.)
The purpose of the rule is not to be imposed as an end in itself, but the rule inherently imagines a world in which the action prevented by the rule were impossible; it presupposes a whole world.
Грядущий общественный порядок, как сильно бы ни отличался от текущего, просит облечь абстрактные представления о будущем в правила, свести многообразие возможностей к понятному набору комбинаций, определить допустимые формы жизни, то есть, консолидировать власть и пристроить к делу всех «несознательных» и «отбившихся от рук». Значит ли это, что либертариям, чтобы не стать Драконом, суждено отказаться от идеи революции? И да и нет!
«Революция» как практика переустройства общества, которую питает порождённое современностью политическое воображение, действительно подведёт всех, кто искренне приял свободу. В поисках нового понимания революции им (то есть, нам) предстоит опираться на образы будущего, но не предсказания, на идеи, но не дорожные карты, и стремиться нарушать центробежные силы модерных форм политики — уничтожить самые основы категории политического, начав с общества как основополагающей структуры и утопии как ориентира
6,7. Если и руководствоваться ярлыком «революция» в описательных целях, ею можно назвать всякое успешное событие, в результате которого жизнь уже невозможно осмыслить в её прежних формах и предстоит выработать новые.
Всё тот же Номад полагает, что средством в преодолении общества и утопических политик станет анархизм, возведённый в масштабах жизни — а не в масштабах Вселенной
. Поддерживая и тактику и стремление, хочу всё же заметить: в масштабах Вселенной анархизм уже возведён — это единство и равенство любви в Святой Троице. «Анархизм в масштабах жизни» же — политика как-минимум-человеческая (а не социальная или национальная), она ходит всполохами под небесами и не целится в вечность ни здесь, ни там.
Отказаться от земных утопий, сознательно, упрямо проживая Историю, при этом враждовать с міром, проникнуться антиобщественным духом — не редкий нынче образ действия, но с бо́льшим успехом у вас выйдет поймать на нём анархо-нигилисто·к, нежели христиан. Традиции современного анархо-нигилизма, кажется, ярче отражают экзистенциальные интуиции, чем чисто нигилистические, и потому роднятся с проявлениями христианской миссии: быть всюду странником, отвергать и низвергать идолов, признавать истинное значение своих сил8, различать полноту (кафоличность) в малом, деятельно любить ближнего. Всё или почти всё, чему готовы посвятить себя анархо-нигилист·ки, апологеты повстанчества, уже вложено в христианский экзистенциализм, но последний вдобавок ещё и проникнут надеждой. «Анархизм в масштабах Вселенной», тем не менее, остаётся неузнанным и невостребованным: его затмевают утопический христианский социализм с одной стороны и институциональная церковь — с другой. Что в этих условиях могут социальные отщепенцы, юродивые, странники и странницы?
Искать друг дружку. Утешать одна другого, насколько мы на то способны — в том числе, делом, не боясь ради того сокрушить своё сердце. Постоянно торить тропы прочь из общественных порядков. И, конечно, осмыслять пути своей свободы. В каких конкретных формах, помимо христианства, это возможно, нам ещё предстоит выяснить опытным путём.
Критика анархо-христианства. Часть I. Мораль и идеология / Прамень. Ссылки на прочие тексты серии — там же.↩
Подробнее о беде, которой стало изобретение «тиккунизма»: Tiqqunism and Antitiqqunism / imaginary zine distro.↩
И не воплощала до современности: когда религия была срощена с областью политики, та область включала сильно меньше привычного нам круга политических вещей, явлений и понятий.↩
Цитата из интервью Владимира Шалларя о Z-дискурсе: «Церковь сама по себе — политическое сообщество» / После [архив]↩
Цит. по Nomad, Tom. Ungovernability. Reflections on the Failures of Revolution. — Rupture Press, 2025 [пдф]. C. 55. Перевод авторский.↩
Там же. C. 76.↩
Один из примеров центробежных сил модерной политики в действии — как Христа ради юродивые («подрывные элементы» Московского царства) втягивались в общественные игры раннего Нового времени, см. Лавров, А.С. Юродство и «регулярное государство» (конец XVII—первая половина XVIII в.) / Труды Отдела древнерусской литературы. – 2001. – Т.52 [пдф].↩
На русском анархист·ки «проявляют фатализм» не так часто, как хотелось бы. Приятный пример недавних лет — новый перевод неновой «Пустыни» и, в частности, раздел первой главы: Я люблю нас! Мы столь много можем сделать, но всё-таки мы не всесильны.↩